Слово о жизни святого Григория Чудотворца 1
Учебные материалы


Слово о жизни святого Григория Чудотворца 1



Карта сайта proyarn.ru

Цель нашего слова и настоящего вашего собрания одна: ибо как для вас причиною собрания, так для меня предметом собеседования служит Григорий великий. Но я ду­маю, что одинаковая требуется сила, — дея­тельно подвизаться в добродетели и достойным образом изложить подвиги доброде­тели словом. Посему нам должно призвать ту помощь, с которою он в жизни совершал дела добродетели: а сия помощь, по моему мнению, есть благодать Духа, которая, как в жизни, так и в слове, подкрепляет ревнующих о той и о другом. Итак, поелику оная славная и чудная жизнь свер­шилась силою святого Духа: то нужна молит­ва, чтобы сему слову снизошла такая же по­мощь, какою пользовался он во время жиз­ни, дабы похвала сия не оказалась ниже до­стоинства самых совершенств; но чтобы оный муж чрез воспоминание о его добродетелях явился присутствующим таким же, каким он сам был для видевших дела его, современников. Если бы воспоминание о людях, более прочих совершенных в добродетели, было бесполезно и слушающим не приносило никакого содействия к добру; тогда, быть может, было бы излишне и со­вершенно бесполезно произносить похвальное слово, которое без всякой цели повествова­ло бы о нем и напрасно обременяло слух. Поелику же сей благодатный предмет слова, если надлежащим образом воспользоваться им, принесет общую пользу для слушающих, как для плывущих на море маяк, направляя к себе во мраке блуждающих по морю; то думаю я, нам обоим равное нуж­но приложить старание: вам к слышанию, а мне к составлению слова; поелику ясно, что добродетельная жизнь его, на подобие све­тильника, чрез воспоминание светя душам нашим, указывает путь к добру как опи­сывающему его жизнь, так и слушающим; ибо мы, как люди, по природе своей, имеем стремление ко всему похвальному и чест­ному и желаем достигать оного. Таков пред­мет сей речи! Впрочем я совершенно без­опасно осмеливаюсь приступить к такому предмету, в состоянии ли будет мое слово возвыситься до величия предмета, или нет; потому что в том и другом случае слава прославляемого останется одинаковою. Если слово мое будет соответствовать чудным делам (его), то непременно изумит слух изображением совершенств; если же ока­жется ниже величия дел, то и тогда слава прославляемого воссияет; ибо оказаться вы­ше способности хвалящих есть самая лучшая похвала для человека.

Впрочем никто из наученных божествен­ною мудростью не должен стараться по обычаю язычников искусственными приема­ми похвальных речей восхвалять восхваляемого духовно; ибо у нас и у прочих суж­дение о прекрасном не одинаково,—и никто не найдет одинаковых понятий о тех же предметах у живущих по обычаю мира и ставших превыше мира. Для тех великим и достойным внимания и заботы представ­ляется богатство, род, слава, мирское на­чальствование, мифы об основателях родного города и, отвратительные для имеющих ум, повествования, трофеи, сражения и бед­ствия, от войн приходящие; по нашему же суждению, одно отечество чтится рай,—пер­вое жилище человеческого рода, один город — небесный, построенный из живых камней, коего «художник и содетель Бог» (Евр. 11, 10.); одна достопочтенность рода—сродство с Богом, не случайно кому-либо до­стающееся, по подобию благородства мирского, которое, последовательно и само собою передаваясь, часто переходит и к людям негодным; но которого не иначе можно до­стигнуть, как разве свободным изволением: ибо «елицы прияша Его», говорит божествен­ный глас, «даде им область чадом Божиим бытии» (Иоан. 1, 12.). Что может быть достопочтеннее такого благородства? С именем отечества для всех прочих соединены басни, вымыслы и смешанные с басно­словными сказаниями, демонские прельщения: наше же отечество не нуждается в повествователях. Ибо, кто взглянет на небо и его красоты и оком души рассмотрит всё творение, тот столько найдет в нем по­вествования о нашем отечестве, сколько в состояния будет объять своим умом чудес сего (творения);—да притом еще не о самом отечестве, а о месте пришельствия, о настоящем мире, который мы получили в удел, удалившись от горней жизни. Но если таково место пришельствия, то что долж­но подумать о том, каков главный город, от которого зависит сие преселение, какая в нем красота, какие царские дворцы, ка­ково блаженство тех, коим довелось оби­тать в оном городе! Ибо если видимое в творении таково, что превыше похвал, то что подумать о том, чего нельзя ни оком объять, ни слухом воспринять, ни умом от­гадать? Этою духовною похвалою, божествен­ный закон хвалебных слов отстраняет от похваляемых земные глупости, считая постыдным, известных такими достоин­ствами прославлять тем, что в чести на земле. Пусть мирской человек, обращающий внимание на вещественные блага, собирает себе от них похвалу у людей; пусть хва­лится, что его родина богата скотом; или что близ лежащее море изобилует предмета­ми (лакомыми) для обжор, или что камни, друг на друга наложенные, украшают строения. Но кто имеет в виду высшую жизнь, для кого красота есть чистота души, богат­ство — нищета, отечество — добродетель, город — самые царственный обители Божии; тот земную славу будет считать позором. Итак и мы, отказавшись от такого рода похвал, не будем в похвалу великому Григорию ставить отечество, не будем брать на помощь нашему похвальному слову его предков, зная, что никакая похвала не истинна, которая не составляет собственности похваляемых; собственною же похвалою мы называем ту, которая пребывает всецело не­отъемлемою от нас навсегда.



Итак, поелику мы, за отстранением все­го: богатства, знатности, славы, чести, на­слаждения, удовольствий, родственников, друзей,—нераздельно остаемся с одним только расположением к злу, или добру; то одно­го только добродетельного человека и почитаем блаженным. Никто впрочем пусть не думает, что я, не имея сказать ничего почетного об отечестве и предках сего му­жа, под видом кажущегося пренебрежения к сему, скрадываю что-нибудь служащее не к чести его. Кто не знает о прозвании Понта, всеми по преимуществу присвояемом стране, которым указывается на известную добродетель первоначальных обитателей этой страны? Ибо один на всей земле и море Понт сей именуется Евксинским (гостеприимным), потому ли, что имя сие свидетель­ствует о приветливости их к посещающим их чужестранцам, или потому вме­сте, что эта страна не только местным жителям и туземцам, но и отовсюду стекаю­щимся в оную (иноземцам) в изобилии до­ставляет средства к жизни; ибо такова при­рода сей страны, что она производит все необходимое для жизни, и не лишена произ­ведений других стран, потому что море де­лает ее собственностью привозимое отовсю­ду. Но хотя весь народ сей таков, что ка­кую бы часть его ни взять, подумаешь, что она превосходнее всех других; тем не менее, по общему суду народа, как бы не­которою главою всех других окрестных городов есть (отечественный) город великого Григория, который один знаменитый царь, державший власть у Римлян, по имени Кесарь, пленившись этою местностью и полюбив ее, признал достойным город ее назвать, по своему имени, Неокесариею. Но это нисколько не относится к нашему пред­мету, и я не думаю искать славы оного великого во святых в том, что страна его изобилует плодами, или что город украшен строениями, или что соседнем морем со всех стран в изобилии привозятся то­вары; не упомяну я также в своем слове и о родителях его, виновниках его плотского рожденья; не буду говорить об их богат­стве, чести и морской знатности. Ибо гроб­ницы, памятники, надписи, мертвые повествования, что могут прибавить к похвале того, кто вознес себя выше всего мера? Впрочем невозможно и допустить, чтобы разделяли с ним славу те, коих родство, разумею родство духовное, он сам отверг; ибо они осуетились лестью идольскою, а он, обратившись к истине, чрез веру стал членом горнего родства.

Посему, как, от кого он произошел, в каком сначала жил городе, — все это, как нисколько не ведущее нас к предпо­ложенной цели, мы опускаем; а началом для похвалы его возьмем то время, как он начал добродетельную жизнь. В самом юном возрасте оставленный без естественного присмотра, по кончине своих родите­лей, когда ум у большей части людей, по не совершенству возраста, погрешает в суждении о добре, он тотчас с самого начала показал, каков он будет в совершенном возрасте. И как благородные растения, когда с первого роста идут в прямой ствол, настоящею своею красотою указывают земледельцам на красоту будущую; таким же образом и он, в то время когда у прочих от неведения душа бывает неустой­чива, ибо юношество большею частью весьма легко увлекается предметами суетными и бесполезными, первым избранием образа жизни показал на себе истину слов Давида, что «праведник, яко финикс, процветает» (Пс. 91, 13.). Подлинно одно это дерево (финик) вы­ходит прямо из земли с совершенно пол­ною по густоте листьев вершиною, и тогда как рост его прибывает в длину, время ничего не прибавляет к широте его. Так и он расцвел с первого появления ростка, избранием образа жизни тотчас же явясь совершенным с высокою вершиною. Ибо, отложив все, чем увлекается юношеский возраст, —верховую езду, охоту, украшения, одежду, игры, удовольствия, он тотчас весь устремился к стяжанию добродетели, приоб­ретая одно за другим то, что всегда прили­чно его настоящему возрасту. Первою добро­детелью, которую стяжать пожелал, является у него любовь к мудрости; за нею, как никое сопряженное с нею жребя, последо­вало целомудрие; обоим помогало воздержание; а негорделивость и незлобие последовали за презрением денег; ибо нет другого ис­точника для тщеславия и гордости, если любостяжание не вводит за собою сии страсти. О патриархе Аврааме повествуют, что он, изучив философию Халдеев, когда уразумел стройное и правильное положение и движение звезд, знанием о сих предметах восполь­зовался как ступенью к созерцанию высо­чайшего блага, рассудив, что если тако­во подлежащее чувству, то каково должно быть то, что превыше чувства; и таким образом достиг искомого, как бы став на ступень внешней мудрости и ею на­столько возвысившись, что чрез нее при­близился некоторым образом к предметам непостижимым. Так и сей великий муж, изучив прилежно внешнюю философию, тем самым, что для многих служит опорою язычества, был приведен к уразумению христианства, и оставив ложную религию отцов, взыскал истины сущего, из самых трудов внешней философии познав несос­тоятельность языческого учения. Ибо заме­тив, что философия как еллинская, так равно и иноземная, в учении о Боге разде­ляется на различный мнения, и что предста­вители сих мнений между собою не сходятся, а каждый усиливается при помощи изысканных доказательств дать перевес своему мнению, — он их, как в междоусобной войне, взаимно друг друга ниспровергающих, оставил. Воспринимает же твердое слово веры, подкрепляемое не какими-либо утонченными умозаключениями и искусствен­ными словоизвитиями, но простыми словами всем равно возвещаемое, которого досто­верность заключается в том самом, что превышает вероятие. Ибо если бы учение, о котором говорим мы, было таково, что можно объять его силою человеческой мысли; то оно ничем не различалось бы от Еллинской мудрости, поелику и Еллины, что в со­стоянии понять, того и существование признают; но так как уразумение высочайшего естества недоступно мысли человеческой, то посему, место мышления заступает вера, досягающая до того, что превышает ум и ра­зумение. Посему, как о Моисее писание говорит, что он научен был всей премуд­рости египетской (Деян.7, 22.): так и сей великий муж, прошедши все учение Еллинов и опытом дознавши слабость и несостоя­тельность их положений, делается учеником Евангелия. Впрочем, прежде нежели введена был (в церковь) чрез таинственное и духов­ное рождение, он достиг такого совершенства в жизни, что не внес в купель (крещения) ни какой греховной скверны. Когда же он жил в Египте, в большом городе Александрии, куда отовсюду стекалось юношество учиться философии и врачебной науке; то сей юноша украшенный целомудрием свыше своего воз­раста, был неприятным зрелищем для сво­их сверстников; потому что похвала чисто­ты его служила укоризною для ведущих жизнь нечистую. Итак, чтобы сколько-нибудь оправ­дать себя тем, что не одни только они ка­жутся таковыми, развратники придумали не­который коварный замысел, чтобы нанести какое-нибудь пятно на жизнь великого. Для оклеветания его они употребляют распутную женщину из непотребного дома, известную бесчестным поведением; вот, когда он, по своему обычаю, в избранном обществе с важным видом рассуждал и беседовал с ним о каком то философском предмете, подступает женщина с притворною ласкою и нежностями, всеми своими словами и действиями показывая вид, будто она имеет с ним связь; далее говорит, что она об­манута в условной плате, присовокупляя по бесстыдству и поводы, которые были причи­ною лишения сей платы. Когда знавшие его чистую жизнь вознегодовали и воспылали гневом на сию женщину, он нисколько не возмутился вместе с теми, которые из за него рассердились и, будучи оклеветан, не высказал ничего такого, что свойственно негодующему; не призывал свидетелей своей жизни, не отрицал порока клятвою, не обличал злобы тех, которые устроили про­тив него этот замысел; но обратившись к одному из своих товарищей, спокойным и равнодушным голосом сказал: такой-то! Отдай ей деньги, чтоб она более не до­кучала и не мешала нашему предположенно­му занятно и разговору. Когда получивший такое приказание, узнав от блудницы, сколько она просила с него денег, тотчас же все ей отдал, и когда навет развратников против целомудрого достиг цели и плата находилась уже в руках бесчестной женщины: тогда от Бога является свиде­тельство о целомудрии юноши и обличение клеветы товарищей. Ибо тотчас же, как только приняла в руку деньги, поверженная лукавым духом и с диким скрежетом испуская нечеловеческий вопль, она падает ниц посреди собрания, внезапно представив собою присутствующим ужасное и страшное зрелище: распущенные волоса, терзаемые ее руками, глаза на выкате, рот, испускающий пену. И не прежде перестал душить ее де­мон, как оный великий муж воззвал к Богу и умилостивил Его за нее.

Таковы повествования о юности сего великого мужа, начало по истине достойное его после дующей жизни. Но и сие чудо таково, что, если бы нечего было еще другого ска­зать кроме сего, то и тогда за это одно, ни пред кем из прославившихся добродете­ли, он не должен занимать второго места в похвалах. Богатый, юноша, живущий на чужбине и поселившийся в многолюдном городе, в котором, потому что юноши сво­бодно предаются удовольствиям, чистота жиз­ни целомудренных служила укоризною неразумным, —когда ни мать не следила строго за его поведением, ни отец не руководил его в ежедневной жизни, бесстрастием воз­высился до такой степени добродетели, что соделал свидетелем своей жизни Всевидя­щего, который жестоким ударом обличил клевету женщины! Можно ли что-нибудь еще больше сего придумать для похвалы его? можно ли достойно надивиться ему? Умом преодолев природу и, как некое ручное животное, подведши юность под ярмо раз­ума, он стал выше волнения всех естественных страстей; возбудив к себе за­висть, которая сопровождает все прекрасное, стал выше и ее, когда не захотел мстить друзьям за их коварство, и ту, которая слу­жила для них орудием, чтоб обесславить его, облагодетельствовал, избавив ее от демонского мучения молитвою. Таков, как знаем мы из истории, был Иосиф; на его волю также представлялся случай совершить беззаконие с женою господина, когда она безумно увлеклась красотою юноши; свидетелем его дерзости не было бы никого из людей: однако он, взирая на (всевидящее) око Божие, предпочел лучше показаться порочным, чем быть таковым, лучше под­вергнуться наказанию злодеев, нежели само­му быть злодеем. Но можно, пожалуй, ска­зать в похвалу его больше того, что пове­ствуется об Иосифе; ибо не одинаково воз­буждает отвращение к осквернению: безза­коние прелюбодеяния и тот порок, который по-видимому имеет меньшую степень грехов­ности. Итак, кто в таком случае, где не угрожало никакой опасности со стороны за­конов, самое удовольствие, от греха проис­ходящее, почел страшнее наказания, тот или превзошел Иосифа величием дивного по­ступка, или никак не может быть постав­лен ниже его.

Таково начало его жизни: какова же самая жизнь? Когда по окончании полного обучения внешней мудрости, он встретился с Фирмилианом, одним из благородных юношей Каппадокийских, подобным ему по нравам, как то показал сей последующею своею жизнью, соделавшись украшением Каппадокийской церкви; то открыв сему другу образ своих мыслей и своей жизни, как бы это было пред самим Богом и узнав, что и сей имеет такое же желание и стремление, оставляет все занятия внешнею философиею и приходит вместе с ним к главному в то время руководителю в Христианской фи­лософии,—то был Ориген, весьма славивший­ся своими сочинениями, показывая этим самым не только любовь к учению и прилежание, но также сдержанность нрава и смирение духа; ибо будучи сам исполнен такой мудрости, не счел для себя унижением при­бегнуть к другому учителю в науках божественных. Проживши у сего учителя пот­ребное для изучения их время, он, не смотря на то, что многие просили и удерживали его в чужой земле и убеждали остаться у них, предпочетши всему землю его родившую, возвращается опять в свое отечество, при­нося с собою богатство многоразличной муд­рости и знания, которое подобно купцу нажил чрез обращение со всеми, получившими известность во внешних науках, мужами.

Для умеющего правильно судить о вещах, не совсем маловажным для похвалы его покажется конечно и то, что он пренебрег такой общей просьбою города, не обратил внимания на старание всех лучших в нем людей оставить его здесь, и на подобное же­лание пребывающих там знатных людей; ибо у всех у них была цель, чтоб остался при них такой великий муж и направляя к добродетели был законодателем их жизни. Но он везде, избегая поводов к гордости, так как знал, что порок над­менности большею частью служит началом худой жизни, как в некую пристань, пере­селяется в тихую жизнь своего отечества. Здесь, когда весь народ обратил на него внимание, и все ожидали, что он обнаружит свою ученость всенародно в общих собраниях, дабы в похвалах и известности по­лучить какой-нибудь плод долговременных трудов своих; сей великий муж, зная, с чего должны начать проповедовать истинную Философию тщательно усвоившие оную, дабы не уязвить души своей страстью любочестия, (ибо похвала слушателей сильна настроить душу к некоторого рода гордости и надмить ее честолюбием) — выказывает свою мудрость молчанием, делом, а не словами показывая находящееся в нем сокровище; удалившись от шума площадей и от всей вообще го­родской жизни в уединении пребывал сам с собою и чрез себя с Богом, мало за­ботясь о всем мире и делах его, не любо­пытствуя о делах государственных, не расспрашивая о начальниках, не слушая рассказов, как идут какие-либо общественный дела; но заботясь о том, как довести до совершенства душу путем добродетели, к этому направил все попечения в своей жиз­ни, и распростившись со всем в мире, он соделался вторым Моисеем в наше время, по истине соревнующим ему в чудесах. Оба устранились от сей мятущейся и шум­ной жизни: Моисей и Григорий, и жили каж­дый в свое время отдельно, сами по себе, доколе божественное явление не открыло это­му и другому пользу чистой жизни; но за Моисеем вместе с любомудрием следовала и жена, Григорий же избрал сожительницею себе одну добродетель. И так, когда они оба стремились к одинаковой цели, (ибо ко­нечно причиною удаления каждого из них от многолюдства было то, чтобы чистым душевным оком созерцать божественные тайны); то умеющему хорошо оценивать сте­пени добродетели можно судить, у кого из них жизнь была более бесстрастною: у того ли, кто снисходил к законному и дозволен­ному участию в удовольствиях, или у того, кто возвысился над сим и не давал ника­кого доступа к себе плотскому пристра­стию. Когда, же Федим, который был в то время предстоятелем церкви Амассийской, и имел свыше от Святого Духа силу прозрения в будущее, употреблял все старание, завладевши великим Григорием, дать ему начальствование в церкви, чтоб он такую добрую жизнь не проводил праздно и бес­полезно; то он, узнав о намерении святи­теля, задумал скрыться, переходя из одной пустыни в другую. Славный оный Федим испытывал все средства, употреблял все искусство и старание, но не мог привести к священству сего мужа, принимавшего все предосторожности, чтобы не быть как-нибудь взятым рукою святителя; и тот и дру­гой препирались в своих усилиях, один желая поймать, другой избежать преследую­щего, ибо один знал, что принесет Богу священный дар, а другой боялся, чтобы при­соединенный к жизни заботы священства, как некоторое бремя, не послужили ему препятствием в любомудрии. После сего Федим, объятый некоторым божественным порывом к предположенной цели, ни сколь­ко не обращая внимания на расстояние, отде­лявшее его от Григория, (ибо он находился от него на расстоянии трех дней пути),— но воззрев к Богу и сказавши, что Бог в час сей равно видит и его самого и то­го, вместо руки налагает на Григория слово, посвятив его Богу, хотя он не присутствовал телом, назначает ему оный город, который до того времени был одержим идольским заблуждением, так что из бесчисленного множества жителей, населяющих самый город и его окрестности, находилось не более семнадцати человек, принявших слово веры.

Таким образом принужденный взять на себя иго сие, по совершении над ним после сего всех узаконенных (священнодействий), испросив у назначившего ему священство малое время для уразумения в точности таин­ства (веры) более не нашел нужным обра­щаться, как говорит Апостол (Гал.1.16.), к «плоти и крови», но свыше просил себе откровения тайн, и не прежде осмелился проповедовать слово, как некоторым явлением открыта была ему истина. Однажды когда он целую ночь размышлял о предмете веры и волнуем был различными помыслами, (ибо были и в то время некоторые люди, кото­рые искажали благочестивое учение и веро­подобными умствованиями часто представляли истину сомнительною, даже для разумных);— в это время, когда он озабоченный исканием сей истины проводил ночь без сна, является наяву некоторый муж в человеческом образе, по виду старец, святолепный по устроению одежды, как приятностью лица, так и стройностью вида, обнаружива­ющий признаки великой добродетели. Когда же он устрашенный видением боялся встать с постели и спросить, кто он такой и зачем пришел; сей, кротким голосом успокоив его душевное смущение, сказал, что он явился ему, по божественному повелению, для разрешения его недоумений, чтоб от­крыть истину благочестивой веры. При этих словах мужество возвратилось к нему и он смотрел на него с некоторою радостью и изумлением. Потом, когда тот протянул прямо руку и прямо направленными перстами как бы указывал стоящее в стороне явление: он, обратив свой взор по направ­лению его руки, увидел против лица явившегося другое видение в женском образе превосходнейшем человеческого, — и опять устрашился до того, что склонил лице свое, приведенный в замешательство видением, и не в состоянии будучи вынести сего явления очами; необычайность сего видения со­стояла особенно в том, что в самую глу­бокую ночь, такой свет окружал явившихся ему, как будто зажжена была некая светлая лампада. И так когда он не в состоянии был выносить сего явления глазами, услышал некий разговор между явившимися ему ли­цами, которые вели речь друг с другом о предмете его изысканий. Чрез этот раз­говор он не только научился истинному познанию веры, но и узнал явившихся по именам; потому что каждый из них называл другого собственным его именем. Так, говорит, он услышал, что явившаяся в женском виде просила Евангелиста Иоанна открыть юному (епископу) тайну благочестия, а тот сказал, что готов и в этом сде­лать приятное матери Господа, поелику сие ей угодно. Таким образом в стройных и кратких словах изрекши (сию тайну), опять скрылись с глаз. Григорий же и божествен­ное оное откровение тотчас заключил в письмена, по оному после проповедовал слово Божие в церкви и оставил сие богодарованное ученее, как некое наследие потомкам; сим учением даже до ныне тайноводствуется народ оного города, пребыв неприкосновенным от всякой еретической злобы. Слова же сего тайноводственного учения таковы: «Один Бог Отец Слова живаго, премудрости ипостасной, и силы и обра­за присносущаго; совершенный, родитель совершенного, Отец Сына единородного. Один Господь, единый от единого, Бог от Бо­га, образ и изображение Божества, Слово действенное, мудрость, объемлющая состав всего, и творческая сила всей твари, истин­ный Сын истинного Отца, невидимый невидимого, нетленный нетленного, бессмертный бессмертного, присносущий присносущаго. И один Дух Святый, от Бога имеющий бытие и Чрез Сына явившийся, то есть, человекам; образ Сына, совершенного со­вершенный, жизнь,—вина живущих, источник святый, святость, податель освящения; в котором является Бог Отец, иже над всеми и во всех, и Бог Сын, иже чрез всех. Троица совершенная, славою, вечно­сти и царством не разделяемая и не отчуж­даемая.» И так нет в Троице чего-либо сотворенного, или служебного; нет чего-либо привнесенного, как бы прежде не бывшего, а в последствии привзошедшего. И так, ни в чем у Сына не было недостатка перед Отцем, и у Святаго Духа перед Сыном: но непременна и неизменна есть всегда та же Троица. Кто желает убедиться в этом, пусть послушает церковь, в которой он проповедовал сие учение: еще и до ныне хранятся там самые начертания блаженной оной руки. Не равняются ли они величием благодати тем богоустроенным скрижалям? Я говорю о тех скрижалях, на которых было начертано законодательство боже­ственной воли. Ибо как о Моисее говорит слово Божие, что он, будучи вне видимого и поставленный душою внутрь невидимого, недоступного, (ибо на это указываем мрак Исх. 20, 21.), познал божественные тайны, и от себя научил богопознанию весь народ; так тоже самое домостроительство можно видеть и о сем великом муже. Для него горою было не что-либо чувственное, не земная возвышенность, но высота стрем­ления к истинным догматам; мраком,—не­доступное для прочих видение; дскою,—ду­ша; написанными на дсках письменами, —голос явившегося: чрез все это ему и тайноводствуемым от него совершилось открове­ние тайн.

И так, получив чрез оное откровение некоторое дерзновение и смелость, как какой-нибудь боец, приобретши чрез (уроки сво­его) учителя достаточную силу и опытность в борьбе, смело снимает с себя одежду на арене и вступает в борьбу с противником; таким же образом и он, собственным упражнением и помощью явившейся ему благодати достаточно приготовив душу, выступает на подвиги: ибо не иным чем, как подвигами и борьбою должно назвать всю его жизнь в священстве, во время ко­торой он верою, подвизался против всех сил противника. Тотчас, оставив пусты­ню, он стремится в город, в котором должен был устроить Богу церковь. Когда узнал, что вся страна сия одержима лестью бесовскою, что нигде не устроено храма истинному Богу, но весь город и соседние поселения наполнены жертвенниками, капища­ми и кумирами (поелику весь народ старал­ся об украшении храмов и капищ идольских и об утверждении между людьми безумного идолослужения, поддерживая его тор­жествами и обрядами и нечистыми жертвоприношениями); то, подобно какому-нибудь доблестному воину, который сразившись с военачальником, чрез него обращает в бегство и подчиненное ему войско, и сей ве­ликий муж начинает подвиг брани с самих бесов. Каким же образом? Идя из пустыни в город, поелику наступил вечер и пошел сильный дождь, он по пути заходит с своими спутниками в один храм. Храм сей был из числа знаменитых; в нем открыто сообщались жрецам внушения чтимых там демонов, посредством издаваемых ими волшебных предсказаний. Вошедши с спутниками своими в сей храм, он тотчас же привел в ужас бесов призванием имени Христова, и знамением креста очистив оскверненный жертвенным дымом воздух, провел, по обы­чаю своему, всю ночь бодрствуя в молитвах и песнопениях, так что оскверненное жертвенною нечистотою и кумирами место сие обратилось в дом молитвы. Таким об­разом проведши ночь, поутру опять продолжал свой путь далее. Когда же жрец утром начал совершать обычное служение демонам, говорят, что явившиеся ему демоны сказали, что храм сей недоступен для них по причине пребывавшего в нем. Сколько потом ни употреблял он некоторых очистительных омовений и жертв, что­бы водворить чрез то опять в сем храме демонов; несмотря на все попытки, его старание было напрасно; демоны никогда, по прежнему обычаю, не повиновались его при­зыванию. Тогда жрец, пылая гневом и яро­стью, настигает оного великого мужа, грозя ему всеми страшными угрозами, — что он и донесет на него начальникам и употребит против него силу, и доведет до сведения царя о его дерзости, что он, будучи христианином и врагом богов осмелился вой­ти в храм, что от входа его сила, дей­ствующая в святилище, удалилась и обычных пророческих вещаний демонов в сих местах более уже не бывает. Когда же Григорий сию дерзкую в грубую ярость жре­ца укротил великодушием и всем угрозам противопоставлял помощь Божию и говорил, что он столько уверен в могуществе Поборающего ему, что по произволу может прогонять демонов, откуда ни захочет и поселять в такие места, какие ему угодно, обещаясь представить на все сказанное тот­час же доказательства: то жрец, удивившись и изумившись величюю власти, просил пока­зать его власть над этими самими демонами и поселить их опять в храме. Выслушав сие, великий муж оторвал небольшой клочок из книги и дал оный жрецу, написав на нем некоторое повелительное изре­чение демонам, самые же слова, написанные на нем, были таковы: — «Григорий сатане: войди.»—Жрец, взявши эту записку, положил на жертвенник; потом, когда совершил обычные жертвоприношения и мерзости, опять увидел то самое, что видел прежде чем демоны вышли из кумирни. После се­го происшествия, он убедился, что Григо­рий владеет некоторою божественною силою, при помощи коей является сильнее демонов, и снова с поспешностью догнав его, пока еще не ушел в город, просил открыть ему тайну,—и кто сей Бог, имеющий власть над природою демонскою. Когда же сей великий муж в кратких словах изложил тай­ну благочестия, с жрецом сим случилось нечто такое, что обыкновенно бывает с людьми еще непосвященными в божественные таинства: он веру в явление Божества людям во плоти почел унижением понятия о Боге. Когда тот сказал ему, что вера в сие таинство утверждается не словами, но действительность его удостоверена чудесами, жрец пожелал видеть от него еще чудо, чтобы таким образом он мог придти к убеждению в вере. Тогда, говорят, оный великий муж совершил самое невероятное великое чудо. Жрец требовал, чтобы ка­кой-нибудь из великих, пред глазами у него лежащих камней, без помощи челове­ческой руки, одною силою веры, по прика­занию Григория, двинулся и перешел на дру­гое место; — и великий оный, нисколько не медля, тотчас приказал сему камню, как бы одушевленному существу тотчас же пе­редвинуться в доказанное жрецом место. После сего чуда, этот человек тотчас уверовал слову (Григория), и оставив род, дом, жену, детей, друзей, жречество, дом, имущество, вместо всех принадлежащих ему благ, предпочел сообщество с оным великим мужем и соучастие в трудах его и в божественном оном любомудрии и уче­нии. Да умолкнет при этом всякая искус­ственная изобретательность дееписателей, красноречием преувеличивающая размеры дивных деяний; ибо не таково вышесказан­ное чудо, чтобы сила красноречия повеству­ющего о нем сделала его большим или меньшим, нежели каково оно есть. Кто ска­завши что-нибудь сверх сказанного, увели­чит это чудо? Возможно ли кому-нибудь уменьшить в слушателях удивление к со­вершившемуся? Камень отторгается от кам­ней служащих камням; камень делается проповедником божественной веры и путеводителем неверных к спасению, не ка­ким либо голосом или словом пропо­ведуя божественную силу, но тем, что сделал, показывая, что возвещаемый Григорием есть Бог, которому одинаково подчи­нена и повинуется вся тварь,—не только од­на чувствующая, живая и одушевленная, но и кроме сей, всякая другая так раболепно служит Ему, как будто не лишена была чувств. Есть ли какой слух у камня? Есть ли какое ощущение власти повелевающего? Ка­кая в нем способность к передвижению? Есть ли какое строение членов и органов? Но все это и подобное сему заменяет сила повелевающего, узрев которую оный жрец тот час уразумел направленную на обольщение человеческой природы демонскую лесть, возгнушался оною и обратился к истинному Богу, от соделанного рабом заключив о неизреченном могуществе Владыки. Ибо если такова сила у раба, что он словом движет неподвижное, дает приказание вещам бесчувственным, повелевает неоду­шевленному: то можно уразуметь, какое обилие силы у Владыки всего, воля которого была как бы некиим веществом и устроением, и силою самого мера и всего находя­щегося как в нем, так и превыше его!



edu 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная